Мириам никогда не думала, что расплачется от того, что в её квартире будет орать младенец. Но когда Дани впервые закричал ночью — тонко, судорожно — она сорвалась с кровати, и слёзы полились сами.
— Что случилось? — Рафи сел, спросонья ничего не понимая.
— Ничего, — сказала она. — Просто у нас в доме плачет ребёнок. Понимаешь? У нас.
Он обнял её. И тоже заплакал.
Одиннадцать лет они пытались. Одиннадцать лет — с той свадьбы в саду в Зихрон-Яакове. Сначала не спешили: думали, молодые, время есть. Потом начали ждать. Потом — считать дни цикла, месяцы, годы. Потом пошли клиники: сначала в больнице Рамбам в Хайфе, потом частная фертильная клиника в Тель-Авиве, где за один протокол ЭКО брали почти сорок тысяч шекелей — а их сделали пять, и все впустую.
— Физиологически у вас всё в порядке, — говорил врач, разводя руками. — Бывает необъяснимое бесплодие. Отдохните. Съездите куда-нибудь.
Они ездили. И ждали. Мириам глотала травяные капли, которые советовала соседка. Рафи бросил курить, хотя и без того курил редко. Соседки по лестничной клетке в их доме в Кирьят-Ате сочувственно качали головой, встречая её у почтовых ящиков. Мать вздыхала в трубку: «Может, тебе к другому специалисту, Мири?» Свекровь вообще молчала — и это было хуже всего.
Рафи держался. Работал техником на заводе «Хайфа Кемикалс», руки золотые, зарплата стабильная. Квартиру расширили — выкупили соседнюю комнату у пожилой хозяйки, снесли стену, сделали три спальни. А семьи в этих спальнях так и не было. Только они вдвоём.
— Может, и хватит, — сказала однажды Мириам. — Проживём так. Вон люди вообще одни живут.
Рафи кивнул. Но она видела, как он смотрит на детей соседей, гоняющих мяч во дворе, — и взгляд у него делался, как у побитой собаки.
Идею подала социальная работница из больничной кассы «Клалит» — Далия, женщина под шестьдесят, с сединой и прямым взглядом.
— А вы думали об усыновлении? — спросила она как-то, когда Мириам пришла за направлением к эндокринологу в третий раз за месяц. — В приютах дети годами ждут. А у вас дома три пустые комнаты.
Дома Мириам весь вечер молчала. Рафи ужинал, смотрел новости, ничего не замечал. Потом она села рядом и сказала:
— Рафи. Давай возьмём ребёнка из системы опеки.
Он отложил вилку. Долго смотрел в стену.
— А потянем? — спросил он. — Это же не наш. Свой — какой ни есть, а кровь родная. А чужой…
— Не чужой, — перебила она. — Родной. Если полюбим — станет родным.
Рафи думал неделю. Потом ещё одну. Потом позвонили в отдел усыновления министерства социального обеспечения. Оказалось, можно. Справки, психологическое тестирование, курсы приёмных родителей при организации «Ор Шалом», собеседования с социальным работником. Всё это заняло восемь месяцев. Мириам ходила по кабинетам, как на вторую работу. Рафи брал отгулы, ездил с ней. Иногда ссорились. Иногда плакали в машине на парковке. Но не бросали.
Мальчика звали Дани. Четыре года. В доме ребёнка в пригороде Хайфы их провели в игровую комнату. Дети возились на ковре — кто-то строил башню из «Лего», кто-то катал машинку. А один мальчик сидел у окна и смотрел на стоянку.
Маленький, светловолосый, с очень серьёзными глазами не по возрасту.
— Вот, — сказала директор дома ребёнка. — Дани. Спокойный мальчик, хороший. Только…
— Что? — спросила Мириам.
— Его уже дважды возвращали. Одна семья — через месяц. Другая — через полгода. Говорили — «трудный». А он не трудный. Он просто больше никому не верит.
Мириам подошла и села на пол рядом с мальчиком — прямо в юбке, на холодный линолеум. Дани не отодвинулся, но и не посмотрел на неё. Она достала из сумки мандарин, который взяла из дома для себя, и молча положила рядом с ним на подоконник. Мальчик покосился на фрукт, потом опять уставился в окно.
— Он привык, что взрослые уходят, — тихо сказала директор. — Первая семья вернула его после того, как узнала, что беременна своим. Вторая продержалась дольше — а потом просто сказали, что «не сошлись характерами» с четырёхлетним ребёнком.
Рафи сглотнул и отвернулся к окну, чтобы никто не видел его лица.
Домой они забрали Дани через три недели — после нескольких визитов, ночёвок с переходом, подписания документов у судьи по семейным делам в Хайфе. В машине, на выезде из парковки дома ребёнка, мальчик молчал всю дорогу и держал в кулаке тот самый мандарин, так и не съев его.
Первые полгода были тяжёлыми. Дани просыпался по ночам с криком, прятал еду под подушку, проверял, заперта ли входная дверь, по три раза за вечер спрашивал: «А вы меня не вернёте?» Мириам каждый раз садилась перед ним на корточки и отвечала одно и то же:
— Мы тебя не вернём. Никогда. Ты наш.
Он не верил месяцами. Потом — верил через силу. Потом, году на втором, стал звать её мамой сам, без подсказки, однажды утром на кухне, попросив налить сок — просто буднично, будто всегда так говорил.
А потом случилось то, во что никто не верил: через месяц после того, как оформили опеку, Мириам почувствовала тошноту по утрам. Тест показал две полоски. Гинеколог в Рамбаме только руками развёл: «Такое бывает, когда организм перестаёт бороться с собой».
Родился мальчик, назвали Йонатан. И вот тут началось настоящее испытание — не для Дани, а для родни. Свекровь, приехав в роддом, взяла на руки новорождённого и сказала при всех, включая пятилетнего Дани, стоявшего рядом с воздушным шариком:
— Ну вот, теперь родной появился. Слава богу.
Мириам молча забрала у неё Йонатана, передала мужу и повернулась к свекрови:
— Мама, если вы ещё раз при Дани скажете слово «родной» так, будто он не родной, — вы больше не будете сидеть с внуками. Ни с этим, ни с тем.
Свекровь опешила. Рафи впервые в жизни не встал на сторону матери, а обнял жену за плечи.
Через два года после рождения Йонатана свекровь, до этого копившая обиду, попыталась переписать доставшуюся от покойного мужа квартиру в Кирьят-Моцкине не на Рафи и внуков поровну, а с оговоркой у нотариуса, что доля причитается «кровным потомкам семьи» — формулировка, которую подсунул ей знакомый адвокат, явно намекая на исключение Дани. Мириам узнала об этом случайно, разбирая почту свекрови во время её болезни, — увидела черновик договора дарения на столе.
Она не устроила скандала. Взяла черновик, поехала к своему адвокату в центр Хайфы и на следующей неделе привезла свекрови готовый альтернативный вариант: равные доли для обоих внуков, без формулировок про «кровь», заверенный у того же нотариуса, только с другим текстом. Положила папку на стол перед свекровью и сказала:
— Либо вы подписываете этот вариант при мне и при адвокате, либо Дани узнаёт, что за человек его бабушка, и больше сюда не приезжает вообще — ни он, ни Йонатан, потому что братьев не разделяют.
Свекровь подписала. Через два часа документ был у нотариуса, скреплён печатью и подшит.
Сегодня Дани четырнадцать, Йонатану — почти десять. Прошлым летом, на бар-мицве Дани в синагоге в Кирьят-Ате, он взял микрофон и, вместо положенной речи о недельной главе Торы, сказал под конец только одно:
— Спасибо маме и папе, что не вернули меня в третий раз.
Мириам сидела в первом ряду и мяла в руках салфетку, пока не порвала её пополам.
