Меня зовут Ноам. Мне двадцать один. Я тот самый курсант, который три года жил в казарме напротив неё — той, кого вся страна называет наследной принцессой. Но для нас, для пятидесяти трёх человек в зелёной форме, она была просто Яэль. Потому что в армии нет титулов. Есть звание, есть фамилия на нашивке, и есть пот, который одинаково воняет у всех.
Я не собирался писать об этом. Зачем? Кто я такой? Обычный парень из Бат-Яма, сын водителя автобуса компании «Дан» и учительницы начальных классов. Я попал в этот мир случайно — родители настояли на офицерских курсах, потому что это «стабильно». Армия, выслуга, потом гражданская специальность. Я согласился, потому что не знал, чего хочу.
И вот в августе 2023 года нас построили на плацу в пустыне Негев, под сорок два градуса, и я впервые увидел её.
Она стояла в общем строю. Не в центре, не с краю. Просто вторая шеренга, седьмой номер. Метр шестьдесят пять, волосы собраны в тугой пучок, подбородок вздёрнут. Форма висела на ней как на вешалке.
— Курсант Леви, вы будете жить в казарме? — спросил её командир отделения при всех. Он знал, кто она. Мы все знали.
— Так же, как все, — ответила она.
Вот с этого момента я и перестал думать о ней как о принцессе. Потому что принцесса сказала бы: «Разумеется, у меня будут особые условия». А курсант Яэль сказала: «Так же, как все».
Первые две недели были адом. Подъём в пять, марш-бросок с полной выкладкой по вади, где камни скользят под ботинками, потом строевая на плацу, пока солнце не начинает плавить асфальт. Она ни разу не попросила поблажки. Ни разу.
Я помню, как на третью ночь она сидела на своей койке в женском крыле (нас разделяла стена, но я слышал через открытое окно), и тихо, чтобы никто не услышал, шептала что-то в подушку. Я не знаю, плакала она или молилась. Но утром она снова была в строю.
Потом был флот. Учебный корабль, который вышел из хайфского порта в январе 2024 года. Мы стояли на палубе, и ветер с моря резал лицо как стекло. Курсант Леви — точнее, уже мичман Леви — поднималась на мачту в числе первых. Она не была самой сильной. Она была самой упрямой.
Однажды я видел, как она три часа подряд тренировалась вязать морские узлы, потому что инструктор сказал, что у неё «слишком нежные руки для флота». Через день она сдала зачёт быстрее всех.
А потом — авиация. База «Хацерим» в Негеве. Учебный самолёт, на котором она выполнила первый самостоятельный полёт. Я сидел на краю лётного поля, когда она приземлилась. Она вылезла из кабины, сняла шлем, и её волосы рассыпались по плечам. В этом не было ничего королевского. Просто девушка, которая впервые в жизни оторвалась от земли и вернулась.
Через месяц был прыжок с парашютом. Мы прыгали вместе, с одного борта. Она вышла в проём передо мной, и на секунду зависла на фоне пустого неба, как будто раздумывала. Потом — шагнула.
Я видел, как раскрылся её купол. Красный.
2 июня 2024 года. Я запомнил дату, потому что в этот день мы оба получили знак парашютиста.
Вернёмся к ней, к Яэль. Я описываю это не для того, чтобы сказать, что она святая. Нет. Бывали моменты, когда она срывалась. Один раз, после неудачного зачёта по топографии, она швырнула планшет в стену и выругалась так, что сержант сделал вид, что оглох. Она живая.
И вот июль 2026 года. Три года подготовки позади. Офицерские патенты нам будут вручать только через год — таков порядок, сначала служба в частях, потом звание. Но учебный этап завершён. И что дальше? Дальше — университет. Иерусалим. Политология и государственное управление. Четыре года парт, библиотек и сессий.
Смешно, да? Она могла бы просто надеть платье и поехать на приём. Но вместо этого — снова в аудиторию.
И вот здесь — главное, что я хочу сказать.
Я хочу, чтобы вы знали: это не жизнь принцессы. Это жизнь солдата, который навсегда останется солдатом. Я смотрел на неё через стол в столовой. Я видел, как она моет свой поднос. Я слышал, как она спорит с инструктором о том, что «приказ есть приказ, но здравый смысл тоже существует».
И однажды, когда мы сидели на берегу в Эйлате после десантирования, и солнце садилось в Красное море, она сказала:
— Знаешь, Ноам, что хуже всего?
— Что? — спросил я.
— Что я никогда не буду знать, сделала бы я всё это, если бы не родилась в этой семье.
Я ничего не ответил. Что тут скажешь?
Теперь — то, о чём не пишут в новостях.
Через полтора года после того, как мы получили патенты, я встретил её снова. Это было в аэропорту Бен-Гурион, в феврале 2028 года. Я возвращался из учебной командировки в Грецию, она — откуда-то из Аммана, кажется, с курсов арабского.
Я узнал её сразу. Она стояла у ленты выдачи багажа в простой серой толстовке, без охраны, с рюкзаком на одном плече. Из ушей торчали наушники.
— Яэль? — окликнул я.
Она обернулась. Узнала меня не сразу — я отпустил бороду. Потом — улыбнулась.
— Ноам, — сказала она. — Ты всё ещё носишь военные ботинки с гражданской одеждой?
— Привычка, — ответил я.
Мы купили кофе в автомате. Три шекеля. Она сидела на пластиковом стуле, скрестив ноги, и помешивала стаканчик пластиковой палочкой.
И вот что она мне рассказала.
Оказывается, тот самый трёхлетний этап военной подготовки — не просто «программа». Это обязательство. Не юридическое, нет. Моральное. Есть протокол, по которому наследник престола, прежде чем получить право голоса в семейном совете, должен пройти армию, флот, авиацию и парашютную школу. Но есть и негласное правило: тот, кто не прыгнул с парашютом, не имеет права подписывать документы о войне и мире.
Я не знал этого. Она рассказала спокойно, как о погоде.
— А университет? — спросил я.
— Университет, — она усмехнулась, — это моё единственное алиби.
— Алиби?
— Если однажды я скажу: «Я не готова», — они скажут: «У тебя было всё: армия, флот, авиация, лучшая кафедра политологии в стране». И я не смогу ответить. А если бы у меня не было этого — я могла бы хотя бы сказать, что мне не дали шанса.
Она встала, поправила рюкзак.
— Мне пора, — сказала она. — У меня рейс в Эйлат. Там конференция по международному праву. Буду изображать умную.
— Ты и есть умная, — сказал я.
— Это не одно и то же, — ответила она.
И это всё. Она ушла. Я сидел и смотрел на табло вылетов. Семь сорок. Через две минуты её рейс начал посадку.
Я не знаю, станет ли она когда-нибудь главой государства. Не знаю, будет ли в этой стране вообще монархия через десять лет. Но я знаю одно: если завтра мне скажут, что страной будет руководить Яэль, я не буду спорить.
Потому что я видел, как она моет поднос. И как она шагает в пустоту с высоты девятьсот метров. И как она сидит в аэропорту с кофе за три шекеля и рюкзаком на одном плече.
Этого достаточно.
Прошло ещё два года. Мы не переписывались. Но однажды, листая ленту, я наткнулся на новость: в Кнессете обсуждают законопроект об упразднении наследственных титулов. Дебаты шли три дня. А на четвёртый день — короткое сообщение пресс-службы: во время слушаний в зал вошла она. Без протокола, без предупреждения. Села на место для публики. И слушала.
Через час один из депутатов спросил её, готова ли она выступить.
И она, как мне потом рассказали, встала и сказала всего одну фразу:
— Я прыгнула с парашютом не для того, чтобы вы теперь решали, было ли это зря.
И вышла.
Законопроект отложили на неопределённый срок.
